Честь — это нож, который каждый солдат подносил к своему горлу, остриём к себе, с полным пониманием, что однажды его заставят надавить сильнее. Лета усвоила это слишком давно, чтобы сомневаться в истине — в армии всё было завязано на правилах, их вбивали в головы молодых, как клинья в расщеплённое древо. Достоинство становилось бронёй, честь — маяком, присяга — костяком, который держал дисциплину на плаву. Но стоило встать на землю, горячую, воронённую гарью и человеческими телами, стоило ощутить, как свистят пули над головой, как под ногами разлетается в клочья каменная пыль — всё это становилось бесполезным грузом. Честь не спасёт от смерти, когда ты корчишься на земле с прорванным животом, когда командир — твоя единственная точка опоры — уже остыл в соседнем окопе, когда есть возможность помочь, но приказа помочь не было.
И если солдаты обязывали себя этим балластом, то наёмники давно выбросили его за борт. Не было ни клятв, ни выброшенных на ветер слов — только чёткое следование конкретной цели и возможность манёвра там, где этого требовала ситуация. Единственное, что всегда мешало наёмнику — это отсутствие мастерства.
Ты либо достаточно хорош, либо сдохнешь.
И Лета Вальц была хороша. Достаточно хороша, чтобы мужчина перед ней был ещё жив. Даром, что за давностью лет и их исключительно нездоровой активностью, она этого не помнила. Память — странная штука, и её она регулярно подводила.
Больше того — в её памяти осталось слишком мало живых лиц. Райдер мог быть среди них, а мог быть просто очередной забытой историей, которую время смыло, как дождь смывает кровь с камней. И всё же, глядя на него сейчас, изучая взгляд, в котором всё ещё горел огонь юношеской удали, приправленный насмешкой, наблюдая за ним, за тем, как он шутит, юлит, пытается избегать ответов, Лета ловила себя на ощущении, что они знакомы значительно дольше.
Да, они встречались здесь десятки раз, разыгрывая одну и ту же партию, водя одни и те же вопросы по кругу, потому что Зак Райдер с завидным постоянством нарушал предписанные сроки. Он должен был возвращаться в Лион каждые три недели, докладывать обо всём аналитикам, и если бы он не затягивал свои странствия, если бы следовал приказам, они виделись бы реже, и встречи их сводились к простым формальностям. Но он упрямо продолжал тянуть время, испытывал терпение и, словно нарочно, загонял их в замкнутый цикл.
Сегодня было не исключением.
Лета сидела напротив него, её взгляд лениво скользил по его лицу, выхватывая едва заметные знаки — напряжённую складку на лбу, движение пальцев, рефлекторно сжимающих край карты, которую он с таким тщанием разметил. Вот он подвигает её ближе, снова и снова повторяя маршрут, будто сам себя убеждая в его достоверности, вот чуть приподнимает голову — не слишком резко, не слишком медленно, словно рассчитывая каждое движение, словно зная, что инспектор его анализирует. Зак Райдер был хорош. Достаточно хорош, чтобы не терять контроль над собой. Но её не проведёшь. Вальц знала, что именно его глаза — самая честная часть его лица. И сейчас они выдавали его больше, чем он хотел бы.
— Мэм, пытки мне ничего не дадут, я, правда, был там, где был…
Тонкая улыбка мелькнула в уголках её губ в ответ на едва заметное движение плеч — словно он пытался сказать, что не сдастся и не даст ей того, что она хочет. Но она и не собиралась его ломать. Боль на таких, как он, не действовала. Он бы просто смеялся, выкручивался, кидался шутками — лишь бы не показывать слабину. Для таких, как он, была другая методика. Тишина и время — всё то, что рано или поздно начнёт давить на психику сильнее, чем любая физическая пытка.
И у неё на это было сколько угодно времени, а было ли у него?
Лета не шелохнулась, когда он полез во внутренний карман, но её взгляд неотрывно следил за каждым его движением. Он достал небольшой букет — ромашки и васильки, связанные тонкой бечёвкой, подвинул их по столу и отвёл глаза — она не шевельнулась. Инспектор молча смотрела, как по гладкой поверхности стола тёмным пятном метнулся маленький паучок, выскользнувший из лепестков, как он суетливо хлопал лапками по стальной глади, а затем исчез под его ладонью. Зак спрятал его в карман, как один из своих скелетов.
— А… это моё.
Лета перевела взгляд на него. Медленно, лениво, словно кошка, наблюдающая за мышью, решая, стоит ли начинать игру. Сцепила пальцы в замок, чуть подалась вперёд, позволяя теням от её плеч лечь напротив него.
— Цветочки, паучки, прогулки по всяким тропам… — Вальц сделала короткую паузу, на грани между безразличием и любопытством, оставляя в воздухе незавершённый намёк. — Тебе не кажется, что ты описываешь лето скаута-подростка, а не человека, который должен был быть на разведке?
Она откинулась на спинку стула, склонила голову набок, внимательно изучая его реакцию, ловя малейшие изменения в выражении лица, в дыхании, в том, как напрягаются мышцы.
— И всё-таки… говорят, что дома должно быть спокойно. А тебе в Лионе не спокойно и никогда не было, так? — Её голос оставался ровным, даже мягким. Инспектор улыбнулась — почти тепло, но в этом тепле было столько же обмана, сколько в спокойствии голодной змеи, наконец, нашедшей свою жертву. — Вопрос ведь даже не в том, где ты был. А в том, нравится ли тебе там больше, чем здесь?
Она не торопилась. Знала, что любые резкие движения здесь только собьют ритм. Пауза, выдержанная с точностью до мгновения, позволила словам осесть в воздухе. И только тогда женщина потянулась за портсигаром, делая это небрежно и с той отточенной жесткостью, которая всегда выдавала её прошлое. Тонкие пальцы извлекли футляр, положили его на стол, сигарета легко легла на губы, зажалась зубами так, что в этом не было ни грамма женственного — только армейская привычка, выработанная годами. Лёгкий щелчок зажигалки, вспыхнувший огонь, глухое затягивание, густой дым, который медленно расплылся в воздухе.
— Зак, знаешь… — голос её звучал мягко и буднично, — Я не твой начальник и не твоя совесть. Мне не нужно, чтобы ты раскаялся. Мне просто нужно понять… — Она сделала короткую паузу, давая ему возможность подготовиться к вопросу. — Если я тебя отпущу… ты вернёшься?
information
